29 октября в Светлановском зале Дома музыки Борис Березовский сыграет Третий фортепианный концерт Рахманинова. Ляля Кандаурова встретилась с ним перед концертом, чтобы поговорить о пианизме, мухоморах и маргинальности классической музыки.
– Боюсь даже представить, в какой раз вы будете играть Третий концерт Рахманинова. Вам не скучно?
– Нет, абсолютно; именно этот концерт невероятно меня возбуждает. Это такая махина, в конце так заводишься, забываешь про все и просто начинаешь с удовольствием лупить по роялю (смеется), и всем это нравится.
– Я вижу, у вас стоит виниловый проигрыватель.
– Только что купил его – жуткая ностальгия. Когда я рос, были какие-то вещи, которые я очень хотел, но не мог получить, потому что родители не могли себе это позволить, а по ним все сходили с ума, – вроде кассетных дек. Теперь, когда есть эта возможность, я скупаю все эти звуковые штуки – у меня тут будет музей. Будет настоящий граммофон – у меня есть граммофонные пластинки; будут патефон, бобинный магнитофон, кассетный – надо же чем-то заполнять пространство. Хочу отомстить за свое детство (смеется).
– То есть вы кайфуете от качества звука? А какая у вас система? И что слушаете?
– Когда есть выбор, я слушаю фольклор, какую-нибудь африканскую или ирландскую музыку – это мое самое любимое. Я не знаток хайфая, но у меня есть принцип. Например, есть люди, разбирающиеся в вине, и среди них встречается точка зрения, что бутылка хорошего вина не должна стоить дороже условных 50 евро; все остальное – выпендреж и снобизм. Я думаю, со звуковой техникой что-то похожее: она может стоить и запредельные, и совсем запредельные деньги, но я купил всю систему за пять тысяч долларов – вертушка, колонки, усилители; этого мне достаточно, чтобы получать удовольствие от музыки.
– А вообще вам нравится обладать вещами?
– Конечно, нравится. Я понимаю, что это временно, но временно все.
– Вы – пианист-виртуоз, как говорит Википедия, то есть фигура из веков. Вы не чувствуете себя частью чего-то умирающего?
– Нет, совершенно. Классическая музыка глубоко маргинальна – это правда. Она затрагивает, может быть, один процент людей на свете – но мне этого хватает, и этот один процент всегда будет и будет расти пропорционально количеству людей на Земле. Поэтому профессия совершенно точно не вымирает, интерес всегда есть, причем не только настоящий интерес, но и любопытство. Определенную роль играет поп-культура: например, к Третьему концерту Рахманинова интерес был подогрет американским фильмом «Блеск», получившим «Оскар». Я, правда, фильма не видел, но после этого начались бесконечные запросы на этот концерт.
Важность дирижера, безусловно, переоценена.
– Выходит, вы верите в популяризаторство?
– Нет, абсолютно. Я верю в то, что, если что-то звучит десять раз, оно становится популярным. На этом основано все, от рекламы до обучения младенца человеческой речи и формирования наших политических или религиозных убеждений. Очень важно в какой-то момент из этого вырваться, понять, что тебе это навязано, что это не обязательно то, чего тебе действительно хочется.
– То есть в популяризаторство не верите, но считаете, что человек, привлеченный рекламой, может прийти в концертный зал, влюбиться и остаться?
– Такие случаи бывали, и часто, причем со взрослыми людьми. Любви – в том числе любви к чему-то – все возрасты покорны. Например, я начал ходить в театр в тридцать лет – прежде меня это не интересовало. Я знаю людей, которые вообще меняли жизнь, приходя к чему-то интересному. Особенно это относится к подводному плаванию.
– А почему же не верите? Считаете, что популяризаторство поверхностно?
– Все образование очень поверхностно. Единственное, во что я в этом смысле верю, – это внутренняя потребность человека. Только когда она появляется, в образовании начинается что-то. Сколько нам ни пихали «Войну и мир» в детстве – до пробуждения собственного интереса никто ее и не вспоминает.
– А как вы думаете, истории музыки нужно учить в школе?
– Я очень люблю народную музыку и часто думаю, что было бы хорошо, если бы было всеобщее образование в этой области. Я имею в виду настоящую народную музыку, не «Калинку» и не «Валенки», которые не являются фольклором, а подлинное: к примеру, наши хоровые традиции. Вот это мне бы хотелось открыть: и для себя, и для других. Что касается «классики» – нет. Сколько людей – столько вкусов, это глубоко индивидуальная вещь, да и Иисус Христос, которого мы считаем символом добродетели и светочем, прекрасно обходился без культурного знания. То есть это не является основополагающим в жизни – это интересно, курьезно, но не более.
Культура такая огромная – например, никто не знает архитектора Большого зала или зала Чайковского, хотя бы вы ходили на концерты каждый божий день. Культурные пробелы чудовищны у каждого человека, каким бы образованным он ни был. Это происходит не потому, что люди дремучие, а потому, что объемы культуры невероятны, подавляющи, и с этим ничего нельзя сделать, надо просто смириться. Если говорить об одной только музыке и представить всю классическую музыку, которая написана, то я знаю приблизительно пять процентов ее; есть любители барочной оперы, новейшей музыки, но в той же романтике, исполняющейся вдоль и поперек, есть композиторы, которых никто не знает, даже профессионалы: возможно, замечательная музыка, которой просто не повезло. Надо принять это и жить спокойно.
Когда люди готовы испытать потрясение, они сами себя в него вводят.
– Почему репутация фольклора для широкой публики так испорчена?
– Думаю, виной тому Советский Союз. То, что они выдавали за фольклор, им не являлось. Людмила Зыкина, которую любил кто-то из крупных партийных начальников – кажется, Суслов – и которую крутили целыми днями, никакого отношения к народной культуре не имеет. Это подделка хотя бы уже потому, что один человек в русской музыке никогда не пел: все пение было хоровым. Все эти березки и малинки – полностью фейк, восприятие народной музыки в нашей стране испорчено этим колхозным туристическим фольклором. На моем фестивале мы как раз выискиваем те ансамбли, которые делают нечто истинное. Правда, за пределами бывшего Союза ситуация такая же – там фольклора практически не существует. Есть в Скандинавии, в Ирландии, но в общественном сознании это, конечно, нечто совершенно вымершее.
– Фольклор как-то смыкается для вас с европейской профессиональной музыкой?
– Я гораздо лучше стал играть многие классические произведения, имеющие народные корни, – я знаю, что я играю Стравинского или Бартока точнее, свободнее, раскованнее. Играть «Петрушку», не зная этого стиля, многих интонационных моментов, невозможно, и, когда ты слушаешь народную музыку, это помогает. Рахманинов – другое: он с фольклором не связан никак, а связан со второй центральной для русской музыки линией – духовной музыкой. Для меня большая загадка, почему Рахманинов считается композитором романтическим, хотя вся его музыка никак не романтична – это абсолютно религиозная музыка, основанная на песнопениях от начала и до конца. Говорить, что все эти «Господи, помилуй» – романтизм, – это ужасно глупо. Романтика – это Чайковский, его фантазийный мир, все эти драмы, сказки, балеты. Романтика апеллирует к нашим эмоциям, к человеческим отношениям, а тут все-таки отношения с высшими силами.
– Скажите, кто-то из знакомых дирижеров досмотрел ваше недавнее интервью до места, где вы говорите, что лучший дирижер – Ельцин?
– Конечно.
– И что они говорят?
– Ну как (молчит). Понятно, что говорят. Но это мои убеждения – я правда считаю, что дирижер как фигура был необходим в XIX веке, потому что записей не было и когда люди выходили играть новую симфонию Бетховена, никто не знал, как она звучит. Но я убежден, что все это – камерная музыка: как квартеты и квинтеты играются без дирижера, так и оркестр, по сути, – громадный камерный состав. При нынешнем уровне музыкантов, которые прекрасно знают текст, все проблемы решаются концертмейстерами групп. Кстати, из их числа дирижеры частенько и выходят. Возможно, в чем-то они и нужны, но важность дирижера, безусловно, переоценена, и почему они получают такие гонорары, за какие заслуги –