Здесь, понятно, не могло быть такого стилевого разнообразия, как в программе вокального триумвирата. Поначалу вообще создалось впечатление, что Дмитрий решил ограничиться одними «романсовыми» (точнее – оперно-романсовыми) шлягерами вроде Una furtive lagrima из «Любовного напитка» Доницетти, или Je crois entendre encore из «Искателей жемчуга» Бизе, или Pourquoi me reveller, o souffle du printemps? из «Вертера» Массне. Да и что такое ария Ленского, открывшая второе отделение, как по сути своей – по сочетанию сокровенности выражения и эмоциональной насыщенности – не романс?
В этом смысле Дмитрий вместе со Спиваковым проявили большой вкус в составлении программы. На ее «романсовую» основу прекрасно легли монолог-размышление Де Грие Je suis seul из «Манон» Массне, чарующая, как греза, каватина Ромео из «Ромео и Джульетты» Гуно. Лирическому тенору Корчака в этих волшебно парящих мелодиях было привольно, как птице в небе. Разве что на самых верхних нотах иногда ощущался форсаж. Но притом какое владение миллионом оттенков, какие мгновенные уходы от громогласного форте на прозрачнейшее и вместе с тем предельно отчетливое пиано! Особенно этот разнообразный арсенал приемов пригодился в нечасто звучащей с концертной эстрады развернутой, внутренне контрастной арии Арнольда из «Вильгельма Телля» Россини. Публика была настолько разогрета, в том числе и эффектно насыщенным звуком оркестра (а на трагической интерлюдии из «Манон Леско», сыгранной без дежурного грома, зато с необычно интимной подачей, я видел, у соседей на глазах предательски замерцала влага), что бисы-таки потребовались. И ими уже стали, понятно, не меланхолические романсы, а искрометные итальянские песни – Тарантелла Россини и «Не забывай меня» Куртиса.
Такой вечер – точно не забудешь.